Документалистика

Лори Эссиг. Квир в России. История о сексе, о себе и о другом.

Лори Эссиг, профессор социологии в американском Миддлбери-колледж, штат Вермонт, приезжала в СССР, а потом и в Россию в течение 15 лет, собирая материалы для исследования, по которым затем написала книгу “Queer in Russia”.

Книга рассказывает о зарождении российского квир-движения, о тех нескольких годах, когда квир-активизм был для россиян чем-то новым, когда западные “миссионеры” охотно приезжали просвещать местных жителей, и когда квир-культура вышла из подполья, став видимой для гетеросексуального общества (хотя для государства она была видима всегда). История в книге заканчивается 1994 годом, и все мы знаем, где мы находимся сейчас. Тем интереснее вспомнить, как все начиналось. Благодаря книге Лори Эссиг у нас есть возможность это сделать.

Россия – не Запад и не Восток; она находится между ними, вбирая в себя самые разные культуры. Но по той же причине она – и Запад, и Восток, превращая различия в текучее, изменчивое целое. Главная мысль книги “Квир в России” состоит в том, что Россию нельзя судить по западным культурно-политическим меркам, нельзя не учитывать историю государства, управляемого сводом определенных законов, историю людей и культуры этой страны (многих разных культур), пытаясь втиснуть все это в узкое жесткое ложе западных стереотипов.

В книге почти нет личных историй: это исследование об идентичности – о том, какова она для русских геев, лесбиянок, бисексуальных и трансгендерных людей. И начинается она с части, посвященной закону.

“Когда я сказала матери, что я лесбиянка, она отреагировала странно. Она сказала, что я не заслуживаю быть американкой. Она рассматривала мое сексуальное поведение как угрозу стране, в которой мы жили. К этому я была совершенно не готова. Кажется, я начала смеяться. Связь между сексом с женщинами и Соединенными Штатами Америки казалась мне абсурдной.  […] Знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы не сочла ее реакцию необъяснимой. Проблема была не в отсутствии логики, а в отсутствии контекста. Живи мы в России, реакция имела бы ясный смысл. В России гомосексуальные акты рассматриваются иначе, чем здесь”.

Так было и так есть.

Глава начинается с краткого экскурса в дореволюционную историю России и быстро переходит к рассказу о той форме регулирования сексуального поведения, которую избрал для себя Советский Союз. Официальная позиция: гомосексуальность – это преступление. Поначалу ее рассматривают как пережиток буржуазного мышления, затем – как преступление против личности. После 30-х годов о гомосексуальности уже не упоминают, она становится невидимой и пять десятков лет существует вне публичного зрения.

Эссиг рассказывает своим читателям о порядках в советских тюрьмах, о касте опущенных, которыми становились люди, осужденные в том числе по 121 статье. Она упоминает тюремное письмо Геннадия Трифонова, ленинградского писателя и поэта, осужденного по этой статье в 1976 году. Статья была удобна не только для посадки неугодных гомосексуалов и гетеросексуалов, но и для шантажа подозреваемых. Капля в море причин тотального недоверия человека к человеку и к государству.

1990 год. Протест в Нью-Йорке перед советским консульством. Е.Дебрянская и автор в центре.

29 апреля 1993 года статью из Уголовного кодекса убрали. Но преследования остались.

В 1993 году была закрыта эротическая газета “Еще”, 40 тысяч экземпляров конфисковали. Издатель Алексей Костин оказался под арестом. Через три дня его выпустили, так и не вернув конфискованные газеты, а в 1994 году он снова был арестован за “производство и продажу порнографических материалов”. При этом газета была эротической, подобно Playboy, а в те времена такие издания можно было купить в любом киоске. Безотносительно истинных причин его ареста, многие восприняли это как атаку на квир, вышедших из невидимости – покушение не просто на свободу прессы, но на свободу желания.

Гомосексуальные желания, прежде являвшиеся причиной уголовного преследования, остались под пристальным вниманием государства и после отмены статьи. Лори Эссиг уточняет: в России словом “гомосексуальность” обозначают секс между мужчинами, который и подпадал под статью. Женщин в тюрьму не сажали – их пытались лечить.

Однако отношения между женщинами (как и многое другое в СССР) подверглись большому влиянию тюремной системы, даже если сами женщины не сидели в тюрьме или в лагере. Поэтому многие из тех, кто играл мужскую роль, считали себя транссексуалами, и врачи предлагали им сменить пол. Кому-то ставили диагноз вялотекущей шизофрении, болезни, изобретенной в СССР и не связанной с каким-то конкретным набором симптомов.

Большинство женщин выходили замуж и рожали детей, имитируя гетеросексуальное желание, либо, будучи бисексуальными, совмещали замужество и тайные встречи с подругой. Гетеросексуальное поведение указывало обществу на то, что они “здоровы”. В СССР диагноз вялотекущей шизофрении ставился неугодным государству гражданам, поэтому женщины не афишировали свои отношения. Медицинских подходов было несколько: если девушка не “перерастала” свое увлечение, ей могла “помочь” насильственная госпитализация, лекарства и даже шоковая терапия.

Лори Эссиг подробно рассказывает о взглядах на гомосексуальность популярных сексологов – Игоря Кона и Дмитрия Исаева. Их теории, выросшие на советской почве, казались западной исследовательнице чересчур схематичными даже в то время, когда нейробиология еще не начала вносить свой вклад в этот вопрос.

Далее мы встречаем известные данные, что в России по сравнению с США гораздо больше FTM-транссексуалов, тогда как в США преобладают MTF-транссексуалы. Отчасти это происходит потому, что женщинам в России живется куда сложнее, но разница еще и в определении. Когда летом 1991 года автор встретилась с транссексуалами Санкт-Петербурга, она увидела перед собой “женщин, которых мы могли бы назвать лесбиянками, если бы они сами использовали этот термин. […] Мы ожидали увидеть женщин, которым хотелось иметь мужское тело. Но вместо этого перед нами были девушки, отличавшиеся от остальных только тем, что у них были женщины-возлюбленные. Все они хотели жить свободно от вмешательства государства, общества и собственной семьи. Транссексуализм, казалось, им это позволял. Он означал, что они не нарушают никаких правил, поскольку одна из пары была “больна” и нуждалась в “лечении”.

1991 год. Группа FTM-транссексуалов со своими гетеросексуальными подругами. 1994 год. Постер спектакля Романа Виктюка -Служанки.
1991 год. Группа FTM-транссексуалов со своими гетеросексуальными подругами. 1994 год. Постер спектакля Романа Виктюка -Служанки.

Здесь возникает вопрос о разнице между западным подходом к идентичности и тем, как ее видят в России. В США идентичность – это рамка, в которую человек себя заключает и исходя из которой представляет себя обществу: женщина, афроамериканец, гей, лесбиянка. На основе таких презентаций зарождались движения по защите прав ЛГБТ и других меньшинств, феминистские движения. Идентичность всегда подтверждается практической принадлежностью к данной группе. Возможности перемещаться из одной идентичности в другую нет.

В СССР у человека не было необходимости заниматься публичной идентификацией самого себя. А в постсоветской России все попытки предложить западный стиль подхода к этому вопросу не привели к массовому принятию четкой сексуальной идентичности по западному образцу. Те движения и группы, которые возникли в тот период, довольно быстро исчезли.

Все дело в том, что в России сексуальную идентичность невозможно стабилизировать в определенных поведенческих рамках – социальных, экономических, семейных. Российская сексуальная идентичность слишком изменчива. Люди вступают в гетеросексуальные браки, чтобы родить детей и не привлекать к себе лишнего внимания; нередко эти браки становятся важной частью жизни, при этом никак не противореча тому, что у человека “на стороне” есть партнер одного с ним пола. Однако  движение все же зародилось, и произошло это еще в СССР.

В 1979 году группа женщин в Ленинграде начала издавать феминистский журнал “Женщина и Россия”. Все закончилось в 1980 году арестами, преследованием и выдворением из страны нескольких авторов. В 1984 году Александр Заремба основал “Гей-лабораторию”, чьей целью, в числе прочих, была отмена антигомосексуального закона и распространение информации об опасностях СПИДа. К августу 1986 года активисты были вынуждены расстаться под давлением государственных органов.

После в 1990 года все стало чуть проще. В Москве появилась Ассоциация сексуальных меньшинств, возникшая на основе Либертарианской партии, возглавляемой Евгенией Дебрянской. “На пресс-конференции десять мужчин и пять женщин объявили об образовании Московской ассоциации сексуальных меньшинств, а также газеты “Тема”. Первый тираж “Темы” составлял всего 527 экземпляров. К лету 1990 года ее выпускали тиражом 15 тысяч и продавали открыто в Москве.

В августе 1991 года появилась Московская организация лесбиянок в литературе и искусстве, МОЛЛИ. В Санкт-Петербурге группа активистов под руководством Александра Кухарского образовала “Невские берега”, которую удалось зарегистрировать под названием “Крылья”. В августе 1993 года часть активистов Московской ассоциации образовала “Треугольник”. Однако к 1994 году практически все эти организации пребывали в состоянии упадка из-за внутренних трений и внешних сложностей. Несмотря на отмену статьи, отношение к гомосексуальности не изменилось, и быть открытым означало подвергать себя риску. Опросы говорили о том, что почти половина россиян выступала за убийство или изоляцию гомосексуалов.

1994 год. Автор (слева) с друзьями.
1994 год. Автор (слева) с друзьями.

Но как, живя в таких обстоятельствах, обычные люди узнавали друг друга? У каждого сообщества есть свои знаки, указывающие на то, что человек “свой”. С 1989 по 1994 год Лори Эссиг наблюдала за местами, где собирались геи, прогуливаясь на “плешках”.

“Я бродила там в платье. Интересно, что даже в платье меня часто “прочитывали” как мужчину-гея. Некоторые ребята на плешке подмигивали и улыбались мне. От прохожих я слышала слово “педераст”. Из семнадцати человек, с которыми я разговаривала на плешке, все настаивали на том, что приходящие сюда мужчины ищут секс с другими мужчинами. А., рыжеволосый веснушчатый юноша 22-х лет, который часто бывал на плешке моим провожатым, объяснял: “Есть только одна причина, чтобы приходить на плешку. Ты смотришь в их глаза, просишь у них прикурить, и видишь, наш это человек или нет”. На плешках видно гомоэротическое желание, оно написано на лицах и телах всех мужчин, и чаще всего в форме гендерной изменчивости”.

По наблюдению автора, геи в России в качестве опознавательного знака чаще всего используют гендер. В мужском гей-сленге активно употреблялся женский род, и мужчина мог сказать о другом мужчине: “Она ушла”. По контрасту с этим, большинство женщин, с которыми общалась Эссиг, не использовали “неправильные” слова как часть повседневной квир-жизни. “И все же многие женщины, любившие женщин, думали о себе как о мужчине”. Некоторые называли себя транссексуалами, другие выбирали мужские имена или трансформировали женские так, чтобы они звучали по-мужски. В этом тоже сказывалось советское прошлое – быть мужчиной было престижнее, а хотеть быть мужчиной, который любит женщин, казалось понятнее, чем быть женщиной, которая любит женщин.

Если прежде существовали лишь парки, туалеты, “плешки” и обычные кафе, облюбованные геями, то к 1994 году в России появились гей-дискотеки. В Москве открылись “Андерграунд”, “Шанс” и “Премьера”, что, впрочем, не уничтожило “плешки” и иные места менее формальных сборищ. Издавались газеты, выходили книги Кузмина и Цветаевой, появилось издательство Александра Шаталова “Глагол”, где были опубликованы “Голый завтрак” Уильяма Берроуза и “Комната Джованни” Джеймса Болдуина.

Автор отмечает, что “андерграунд” – подходящее описание для русских квиров; они не только скрыты, они еще и не обладают четко определенными границами, переходя из мира квиров в мир “натуралов” и обратно, причем делая это естественно, поскольку “насильственная гетеросексуальность” советской системы требовала, чтобы человек был женат или замужем, минимально выделялся из остальных и не привлекал к себе внимание государства. “Многие русские квир-активисты были женаты или до сих пор состоят в браке. Многие молодые геи, даже активно участвующие в политических организациях, выражают желание однажды жениться”.

В те годы на театральной сцене появились спектакли Романа Виктюка, на эстраде выступали Сергей Пенкин и Борис Моисеев. В культуре, как и в подавляющем большинстве иных проявлений, была заметна лишь мужская сексуальность – женщины практически отсутствовали. Мужчины говорили чаще и громче. Однако к 1994 году геи и лесбиянки заняли достаточное место в российском общественном сознании, и игнорировать их было уже невозможно.

1994 год. Квир-активистки Маша Гессен и Таня Миллер.

Заключительная часть книги посвящена неожиданной связи квир и национализма. По мнению автора, “квиры в России часто узаконивают себя через национализм, и, что еще более удивительно, иногда русский национализм видимо и узнаваемо квирный“.

Лори Эссиг подробно рассказывает о нескольких лекциях и семинарах американских активистов, приехавших в Россию нести западное представление об идентичности и открытости. Встречи оказались неудачными. Стороны откровенно не понимали друг друга. Американцы не знали ни культуры, ни прошлого страны, призывая пришедших  “открыться”. Русские слушатели начали покидать лекцию еще на середине.

[После лекции] “Я прошу знакомую меня подвезти. Она в ярости; “Детский сад!”, кричит она. “Как они смеют приезжать сюда, быть нашими так называемыми учителями? Они-то завтра уедут, а мы останемся тут, и кто знает, что будет, кто придет к власти; может произойти все что угодно, а они призывают людей всем рассказывать, что они лесбиянки. Это безответственно и бессовестно”. Я киваю”.

Важным отличием российского общества от западного было то, что россияне не идентифицировали себя через сексуальные практики и противились этому. Если на Западе многие квиры не хотели подражать гетеросексуальной модели жизни, “смешиваться” с ней, в России все было наоборот. “Но это то, чего мы хотим – быть принятыми наравне с остальными“, говорила одна из женщин, приходивших на семинар.

В контексте квир и национализма Эссиг рассказывает о Ярославе Могутине, о Владимире Жириновском, которого Могутин тогда поддерживал, об Эдуарде Лимонове, которого, по словам Могутина, ошибочно принимали за нациста, и о Евгении Дебрянской: в 1994 году она отошла от политики сексуальности, дистанцировалась от “Треугольника” и сблизилась с лидерами националистской группы “Память”.

“Среди гомосексуалов я никогда не встречала родственных душ. Единственное, что у нас общего, это сексуальность, но этого недостаточно. Во всем остальном эти люди мне чужие, мы по-разному мыслим. Я всегда буду за права геев и лесбиянок, но меня привлекает патриотическое движение… Мне не очень интересно будущее гомосексуалов здесь”.

Такое сочетание квир и национализма западному человеку может показаться очень странным. На Западе женщины, квиры и цветные – маргинальные группы, а националисты и фашиствующие политики не могут быть геями, поскольку стремятся уничтожить все “иное”, в том числе и сексуально иное. Однако история знает гей-нацистов в нацисткой Германии, а связь нацизма и гомоэротики в сексуальной культуре прослеживается более чем ясно. Парадокс России, по мнению автора, в том, что хотя квир и национализм действительно несовместимы, для квиров в России это единственная возможность критиковать не только российское государство, но и западных националистов, которые, как им представлялось, собираются их завоевать.

1994 год. Лори Эссиг у Большого театра
1994 год. Лори Эссиг у Большого театра

Исследование Лори Эссиг завершилось в 1994 году. Следующим летом она не вернулась в Россию, как это делала обычно, поскольку они с подругой ожидали первого ребенка. Так завершилась книга, в которой описывалось всего несколько лет – ярких, удивительных лет, когда в России начало зарождаться квир-сообщество, когда люди спустя десятилетия репрессий начали выходить из подполья. Это был хаотичный путь, со множеством препятствий и недолговечных предприятий, но в конечном итоге, как пишет автор, сексуальность и сексуальное выражение в России начало приобретать западные черты и отражать представления Запада в большей степени, чем это было раньше, хотя культурные традиции невидимости продолжают оставаться в силе.

“Женатые мужчины все еще будут ходить в бани и заниматься сексом с другими мужчинами. “Гетеросексуальные” женщины все еще будут встречаться со своими подругами. А квиры самого разного окраса продолжат испытывать полный спектр желаний, которые невозможно четко разложить по полкам “натурал” или “гей”.

Удастся ли квир-сообществу сохранить гибкость и изменчивость, свойственную ему в годы, описанные в книге, и не запереть себя в рамках четко разграниченной идентичности и самопредставления по западному образцу, покажет лишь время.

 

Источник: Laurie Essig, Queer in Russia. A story of sex, self and the other. 1999 год, издательство Duke University Press Books.

Автор текста: Илья Давыдов.

lgbtru.com

One comment

  • Наверное, было бы правильно включить отзывы на книгу очевидцев описанных в ней событий и времен - например, Игоря Кона, назвавшего текст "журналистской работой" и раскритиковавшего ее за неточности и недопонимание; или магистерскую работу Михаила Немцева (2007) о ЛГБТ движении. Или отзыв Брайана Бейра, указавшего на большую долю "фантазийности" текста. Кроме того, были и другие западные авторы изучавшие негетеросексуальные практики в позднем СССР: Питер Теллер и Даниэль Шультер, например. В их работах можно найти достаточно отличную картину предполагаемо той же самой реальности.